Неточные совпадения
Бывшие ученики его, умники и остряки, в которых ему мерещилась беспрестанно непокорность и заносчивое поведение,
узнавши об жалком его положении, собрали тут же для него деньги, продав даже многое нужное; один только Павлуша Чичиков отговорился неимением и дал какой-то пятак серебра, который тут же товарищи ему бросили, сказавши: «Эх ты, жила!» Закрыл лицо руками бедный учитель, когда услышал
о таком поступке бывших учеников своих; слезы градом полились из погасавших очей, как у бессильного
дитяти.
— Хорошо, я тебе привезу барабан. Такой славный барабан, этак все будет: туррр… ру… тра-та-та, та-та-та… Прощай, душенька! прощай! — Тут поцеловал он его в голову и обратился к Манилову и его супруге с небольшим смехом, с каким обыкновенно обращаются к родителям, давая им
знать о невинности желаний их
детей.
— Милостивый государь, милостивый государь, вы ничего не
знаете! — кричала Катерина Ивановна, — мы на Невский пойдем, — Соня, Соня! да где ж она? Тоже плачет! Да что с вами со всеми!.. Коля, Леня, куда вы? — вскрикнула она вдруг в испуге, —
о, глупые
дети! Коля, Леня, да куда ж они!..
Какое они имели право говорить и плакать
о ней? Некоторые из них, говоря про нас, называли нас сиротами. Точно без них не
знали, что
детей, у которых нет матери, называют этим именем! Им, верно, нравилось, что они первые дают нам его, точно так же, как обыкновенно торопятся только что вышедшую замуж девушку в первый раз назвать madame.
Она теперь с радостью мечтала
о приезде Долли с
детьми, в особенности потому, что она для
детей будет заказывать любимое каждым пирожное, а Долли оценит всё ее новое устройство. Она сама не
знала, зачем и для чего, но домашнее хозяйство неудержимо влекло ее к себе. Она, инстинктивно чувствуя приближение весны и
зная, что будут и ненастные дни, вила, как умела, свое гнездо и торопилась в одно время и вить его и учиться, как это делать.
Все эти дни Долли была одна с
детьми. Говорить
о своем горе она не хотела, а с этим горем на душе говорить
о постороннем она не могла. Она
знала, что, так или иначе, она Анне выскажет всё, и то ее радовала мысль
о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить
о своем унижении с ней, его сестрой, и слышать от нее готовые фразы увещания и утешения.
Открытие это, вдруг объяснившее для нее все те непонятные для нее прежде семьи, в которых было только по одному и по два
ребенка, вызвало в ней столько мыслей, соображений и противоречивых чувств, что она ничего не умела сказать и только широко раскрытыми глазами удивленно смотрела на Анну. Это было то самое,
о чем она мечтала еще нынче дорогой, но теперь,
узнав, что это возможно, она ужаснулась. Она чувствовала, что это было слишком простое решение слишком сложного вопроса.
Весь день этот Анна провела дома, то есть у Облонских, и не принимала никого, так как уж некоторые из ее знакомых, успев
узнать о ее прибытии, приезжали в этот же день. Анна всё утро провела с Долли и с
детьми. Она только послала записочку к брату, чтоб он непременно обедал дома. «Приезжай, Бог милостив», писала она.
— Эх! — сказал он, — давайте-ка
о чем-нибудь другом говорить или не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату,
знаете ли, не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном: как бы
дети не пищали да жена не бранилась. Ведь я с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен я вам сказать, злая, да благо спит целый день… А что ж преферанс?
— Вы слышали? Вы
знаете? — И сообщали
о забастовках,
о погроме помещичьих усадьб, столкновениях с полицией. Варвара рассказала Самгину, что кружок дам организует помощь
детям забастовщиков, вдовам и сиротам убитых.
— Может быть, конечно, что это у нас от всесильной тоски по справедливости, ведь,
знаете, даже воры
о справедливости мечтают, да и все вообще в тоске по какой-нибудь другой жизни, отчего у нас и пьянство и распутство. Однако же, уверяю вас, Варвара Кирилловна, многие притворяются, сукиновы
дети! Ведь я же
знаю. Например — преступники…
Кто учил этих
детей природы строить? невольно спросишь себя: здесь никто не был; каких-нибудь сорок лет назад
узнали о их существовании и в первый раз заглянули к ним люди, умеющие строить такие мосты; сами они нигде не были.
Все обступили колыбель и окаменели от страха, увидевши, что в ней лежало неживое
дитя. Ни звука не вымолвил ни один из них, не
зная, что думать
о неслыханном злодействе.
Чистые в душе и сердце мальчики, почти еще
дети, очень часто любят говорить в классах между собою и даже вслух про такие вещи, картины и образы,
о которых не всегда заговорят даже и солдаты, мало того, солдаты-то многого не
знают и не понимают из того, что уже знакомо в этом роде столь юным еще
детям нашего интеллигентного и высшего общества.
— Ну я соврал, может быть, соглашаюсь. Я иногда ужасный
ребенок, и когда рад чему, то не удерживаюсь и готов наврать вздору. Слушайте, мы с вами, однако же, здесь болтаем
о пустяках, а этот доктор там что-то долго застрял. Впрочем, он, может, там и «мамашу» осмотрит и эту Ниночку безногую.
Знаете, эта Ниночка мне понравилась. Она вдруг мне прошептала, когда я выходил: «Зачем вы не приходили раньше?» И таким голосом, с укором! Мне кажется, она ужасно добрая и жалкая.
Федор Павлович
узнал о смерти своей супруги пьяный; говорят, побежал по улице и начал кричать, в радости воздевая руки к небу: «Ныне отпущаеши», а по другим — плакал навзрыд как маленький
ребенок, и до того, что, говорят, жалко даже было смотреть на него, несмотря на все к нему отвращение.
К воспоминаниям же домашним причитаю и воспоминания
о Священной истории, которую в доме родительском, хотя и
ребенком, я очень любопытствовал
знать.
Впрочем, если бы папаша
о нем и вспомнил (не мог же он в самом деле не
знать о его существовании), то и сам сослал бы его опять в избу, так как
ребенок все же мешал бы ему в его дебоширстве.
Только и мог
узнать Нехлюдов
о своем
ребенке.
Ваш взгляд на людей уже совершенно сформировался, когда вы встретили первого благородного человека, который не был простодушным, жалким
ребенком,
знал жизнь не хуже вас, судил
о ней не менее верно, чем вы, умел делать дело не менее основательно, чем вы: вам простительно было ошибиться и принять его за такого же пройдоху, как вы.
И
знали мы, что наш знакомый Рахметов проживает в год рублей 400; для студента это было тогда очень немало, но для помещика из Рахметовых уже слишком мало; потому каждый из нас, мало заботившихся
о подобных справках, положил про себя без справок, что наш Рахметов из какой-нибудь захиревшей и обеспоместившейся ветви Рахметовых, сын какого-нибудь советника казенной палаты, оставившего
детям небольшой капиталец.
И учитель
узнал от Феди все, что требовалось
узнать о сестрице; он останавливал Федю от болтовни
о семейных делах, да как вы помешаете девятилетнему
ребенку выболтать вам все, если не запугаете его? на пятом слове вы успеваете перервать его, но уж поздно, — ведь
дети начинают без приступа, прямо с сущности дела; и в перемежку с другими объяснениями всяких других семейных дел учитель слышал такие начала речей: «А у сестрицы жених-то богатый!
— Милое
дитя мое, — сказала Жюли, вошедши в комнату Верочки: — ваша мать очень дурная женщина. Но чтобы мне
знать, как говорить с вами, прошу вас, расскажите, как и зачем вы были вчера в театре? Я уже
знаю все это от мужа, но из вашего рассказа я
узнаю ваш характер. Не опасайтесь меня. — Выслушавши Верочку, она сказала: — Да, с вами можно говорить, вы имеете характер, — и в самых осторожных, деликатных выражениях рассказала ей
о вчерашнем пари; на это Верочка отвечала рассказом
о предложении кататься.
— Друг мой, милое мое
дитя!
о, не дай тебе бог никогда
узнать, что чувствую я теперь, когда после многих лет в первый раз прикасаются к моим губам чистые губы. Умри, но не давай поцелуя без любви!
В августе 1850 года, желая оставить Швейцарию, моя мать потребовала залог, но цюрихская полиция его не отдала; она хотела прежде
узнать о действительном отъезде
ребенка из кантона.
Гонения начались скоро. Представление
о детях было написано так, что отказ был неминуем. Хозяин дома, лавочники требовали с особенной настойчивостью уплаты. Бог
знает что можно было еще ожидать; шутить с человеком, уморившим Петровского в сумасшедшем доме, не следовало.
Борьба насмерть шла внутри ее, и тут, как прежде, как после, я удивлялся. Она ни разу не сказала слова, которое могло бы обидеть Катерину, по которому она могла бы догадаться, что Natalie
знала о бывшем, — упрек был для меня. Мирно и тихо оставила она наш дом. Natalie ее отпустила с такою кротостью, что простая женщина, рыдая, на коленях перед ней сама рассказала ей, что было, и все же наивное
дитя народа просила прощенья.
Мы вообще
знаем Европу школьно, литературно, то есть мы не
знаем ее, а судим à livre ouvert, [Здесь: с первого взгляда (фр.).] по книжкам и картинкам, так, как
дети судят по «Orbis pictus»
о настоящем мире, воображая, что все женщины на Сандвичевых островах держат руки над головой с какими-то бубнами и что где есть голый негр, там непременно, в пяти шагах от него, стоит лев с растрепанной гривой или тигр с злыми глазами.
Сахалинские
дети говорят
о бродягах, розгах, плетях,
знают, что такое палач, кандальные, сожитель.
—
О, они не повторяются так часто, и притом он почти как
ребенок, впрочем образованный. Я было вас, mesdames, — обратился он опять к дочерям, — хотел попросить проэкзаменовать его, все-таки хорошо бы
узнать, к чему он способен.
—
О нет, я люблю ее всей душой! Ведь это…
дитя; теперь она
дитя, совсем
дитя!
О, вы ничего не
знаете!
Изумилась Дуня, увидевши, что такая домоседка, как Аграфена Петровна, покинув мужа,
детей и хозяйство, приехала к ней в такие дальние, незнакомые места. Ее сердце почуяло что-то недоброе — она еще ничего не
знала о смертной болезни Марка Данилыча и засыпала Груню расспросами.
— Его-то
знаешь, — подхватила Аграфена Петровна. — И то
знаешь, что он по тебе без ума. Сам он мне
о том сказывал и просил меня поговорить с тобой насчет этого… Сам не смеет. Прежде был отважный, удáлой, а теперь тише забитого
ребенка.
Теперь, когда Марья Порфирьевна перешагнула уже за вторую половину седьмого десятилетия жизни, конечно, не могло быть речи
о драгунских офицерах, но даже мы,
дети,
знали, что у старушки над самым изголовьем постели висел образок Иосифа Прекрасного, которому она особенно усердно молилась и в память которого, 31 марта, одевалась в белое коленкоровое платье и тщательнее, нежели в обыкновенные дни, взбивала свои сырцового шелка кудри.
Дети ничего не
знают о качествах экспериментов, которые над ними совершаются, — такова общая формула детского существования. Они не выработали ничего своего,что могло бы дать отпор попыткам извратить их природу. Колея, по которой им предстоит идти, проложена произвольно и всего чаще представляет собой дело случая.
А через пять лет мы будем говорить: «Несомненно, взятка — страшная гадость, но,
знаете,
дети… семья…» И точно так же через десять лет мы, оставшись благополучными русскими либералами, будем вздыхать
о свободе личности и кланяться в пояс мерзавцам, которых презираем, и околачиваться у них в передних.
— И только это?
О, mem Kind! [
О, мое
дитя! (нем.)] А я думал… мне бог
знает что представилось! Дайте мне ваши руки, Тамара, ваши милые белые ручки и позвольте вас прижать auf mein Herz, на мое сердце, и поцеловать вас.
О нем я
знал с самого раннего детства. Он был долго учителем нашей гимназии; но раньше моего поступления в нее перешел в чиновники по особым поручениям к губернатору и тогда начал свои «изучения» раскола, в виде следствий и дознаний. Еще
ребенком я слыхал
о нем как
о редакторе «Губернских ведомостей» и составителе книжки
о Нижегородской ярмарке.
И когда я сидел у Плетнева в его кабинете — она вошла туда и,
узнав, кто я, стала вспоминать
о нашей общей родственнице и потом сейчас же начала говорить мне очень любезные вещи по поводу моей драмы"
Ребенок", только что напечатанной в январской книжке"Библиотеки для чтения"за 1861 год.
И только что я сделался редактором, как заинтересовался тем, кто был автор статьи, напечатанной еще при Писемском
о Малом театре и г-же Позняковой (по поводу моей драмы"
Ребенок"), и когда
узнал, что этот был студент князь Урусов, — сейчас же пригласил его в сотрудники по театру, а потом и по литературно-художественным вопросам.
Мы изучаем и приобретаем очень ясное представление
о том, как действует на человека хроническое отравление свинцом, ртутью, фосфором, как влияет на рост
детей отсутствие света, воздуха и движения; мы
узнаем, что из ста прядильщиков сорокалетний возраст у нас переходит только девять человек, что из женщин, занятых при обработке волокнистых веществ, дольше сорока лет живет только шесть процентов…
— И ты прав. Я догадался
о том, когда уже было все кончено, то есть когда она дала позволение. Но оставь об этом. Дело не сладилось за смертью Лидии, да, может, если б и осталась в живых, то не сладилось бы, а маму я и теперь не пускаю к
ребенку. Это — лишь эпизод. Милый мой, я давно тебя ждал сюда. Я давно мечтал, как мы здесь сойдемся;
знаешь ли, как давно? — уже два года мечтал.
Нянька Агафья не замедлила мне все объяснить, хотя добрый Евсеич пенял, зачем она рассказывает
дитяти то,
о чем ему и
знать не надо.
Из рассказов их и разговоров с другими я
узнал, к большой моей радости, что доктор Деобольт не нашел никакой чахотки у моей матери, но зато нашел другие важные болезни, от которых и начал было лечить ее; что лекарства ей очень помогли сначала, но что потом она стала очень тосковать
о детях и доктор принужден был ее отпустить; что он дал ей лекарств на всю зиму, а весною приказал пить кумыс, и что для этого мы поедем в какую-то прекрасную деревню, и что мы с отцом и Евсеичем будем там удить рыбку.
В городе беспрестанно получались разные известия из Петербурга, которые приводили всех в смущение и страх; но в чем состояли эти известия, я ничего
узнать не мог, потому что
о них всегда говорили потихоньку, а на мои вопросы обыкновенно отвечали, что я еще
дитя и что мне
знать об этом не нужно.
Она, как
ребенок же, часто плакала, сама не
зная о чем.
— Хорошо-с. А что вы
о нем
знаете? Холост он? Женат? Есть у него
дети? Может быть, у него есть там в деревне какое-нибудь горе? Беда? Нуждишка? Что?
— Что вы мне очки втираете?
Дети? Жена? Плевать я хочу на ваших
детей! Прежде чем наделать
детей, вы бы подумали, чем их кормить. Что? Ага, теперь — виноват, господин полковник. Господин полковник в вашем деле ничем не виноват. Вы, капитан,
знаете, что если господин полковник теперь не отдает вас под суд, то я этим совершаю преступление по службе. Что-о-о? Извольте ма-алчать! Не ошибка-с, а преступление-с. Вам место не в полку, а вы сами
знаете — где. Что?
Элиза Августовна
знала тысячи похождений и интриг
о своих благодетелях (так она называла всех, у кого жила при
детях); повествовала их она с значительными добавлениями и приписывая себе во всяком рассказе главную роль, худшую или лучшую — все равно.
Извольте
знать, муж не нынче-завтра повесится или утопится, не
знаю, в воде или вине; она будет в чахотке, за это я вам отвечаю;
ребенок останется сиротою на чужих руках, и, в довершение, весь город трубит
о вашей победе.